«НАВИ ВОЛЫРК»

 

На изящной книжечке миниатюрного издания басен Крылова 1837 года (с издательской пометкой «тридцать вторая тысяча») имеется на форзаце собственноручная дарственная надпись автора такого содержания: «Доброй Саше и мужу ее доброму К. С. Савельеву на память И. Крылов. Декабря 5 дня 1837 года».

Экземпляр переплетен в роскошный золототисненый зеленый марокен с золотым обрезом. Переплет — времени издания и работы первоклассного мастера. Видно, что баснописец предназначал подарок дорогим его сердцу людям.

Захотелось точно установить, кто же эти «добрая Саша» и ее муж «добрый К. С. Савельев»?

Современное литературоведение осуждает увлечение биогра­фическими и библиографическими подробностями. Несомненно, что принципиального значения для науки»эти подробности не имеют, но мне думается, что и полное пренебрежение к ним так же ничем не оправдано.

В книге И. В. Сергеева, выпущенной издательством «Молодая гвардия» в Москве в 1945 году и посвященной жизнеописанию Крылова, я на странице 192 прочитал:

«Потом он (Крылов.— Н. С.-С.) вспомнил, что когда-то крестил дочь своего давнего знакомого Савельева. Иван Андреевич разы­скал крестницу. Она жила в нужде, похоронив недавно, своего мужа и оставшись с несколькими детьми на руках. Иван Андре­евич усыновил всю семью...»

Я позволил себе сообщить писателю об имеющейся у меня дарственной надписи баснописца, и И. В. Сергеев, убедившись, что упоминаемый в ней К. С. Савельев никак не мог в одно и то же время быть и отцом и мужем крестницы Ивана Андреевича, исправил эту свою ошибку во втором издании книги, вышедшей в 1955 году50.

Впрочем, о существовании крестницы Крылова Саши и мужа ее К. С. Савельева биографам баснописца было известно давно.

В наиболее полном жизнеописании И. А. Крылова, составлен­ном лично знавшим его П. А. Плетневым, говорится о том, что Крылов прожил всю свою долгую жизнь одиноким холостяком, и после смерти его «не осталось родственников, кроме усыновленного им семейства крестницы его Савельевой»51.

Никаких подробностей об этой крестнице (год ее рождения 1814 или 1815) П. А. Плетнев не приводит, и только по разбросанным в его работе мелким фактам можно установить, что это была та самая «девочка, которая, проходя иногда с песенкой из кухни через залу, приносила без подсвечника восковую тоненькую свечку, накапывала воску на стол и ставила огонь (для прикуривания сигар) перед неприхотливым господином своим».

П. А. Плетнев поясняет так же, что на казенной квартире при Публичной библиотеке у Крылова «прислуга состояла из наемной женщины с девочкой, ее дочерью».

Имя этой женщины можно узнать уже у другого биографа
Крылова — В. М. Княжевича, который рассказывает, что когда
пятидесятилетний Крылов, на пари с другом своим переводчиком
«Илиады» Н. Гнедичем, начал изучать греческий язык и накупил
для этого книг греческих классиков, то он и свою экономку
Фенюшку научил узнавать эти книги. «Подай мне Ксенофон-
та,— говорил он,— подай «Илиаду», «Одиссею» Гомера!» — и она
подавала безошибочно»52.                           

Дочка этой самой Фенюшки — Саша и была крестницей басно­писца, или той самой «девочкой, которая проходя иногда с песенкой из кухни через залу» приносила ему свечку для прикури­вания сигар. Никаких подробностей о том, кто был отец этой девочки и куда потом исчезла мать ее Фенюшка, ни один биограф Крылова не сообщает.

Известно только, что девочка-крестница Крылова Саща вырос­ла, вышла замуж (примерно в 1833 —1834 году) за чиновника К. С. Савельева, и уже ее дети окружили старого, подводящего итоги дней своих, баснописца тем семейным уютом, которого он был лишен долгие годы жизни.

П. А. Плетнев сообщает, что выйдя в 1841 году в отставку и освободив казенную квартиру при Публичной библиотеке, Крылов поселился на Васильевском Острове, «усыновив семейство крестни­цы своей, которое и поместил на квартире с собою».

«Ему весело было,— пишет П. А. Плетнев,— когда около него играли дети, с которыми дома обедал он и чай пил. Девочка по имени Наденька, особенно утешала его. Ее понятливость и способности к музыке часто выхвалял он, как нечто необыкновен­ное».

В присутствии своей крестницы Саши, ее сына, дочери и мужа — Иван Андреевич Крылов и умер. Мужу крестницы К. С. Савельеву баснописец еще при жизни вручил все свои рукописи, письма и бумаги, которые наследник в 1877 году посчитал долгом передать в Академию наук.

Необыкновенная привязанность И. А. Крылова к своей крестни­це Саше и ее семейству, странное замалчивание каких-либо подробностей этой стороны жизни баснописца современными ему биографами, заставили меня несколько насторожиться и критиче­ски отнестись к сообщаемым ими фактам.

Что-то тут показалось мне не совсем ясным.

Особенно остановила мое внимание заметка в газете «Северная пчела» (1847 год, № 22), в которой, устами некоего «приятеля Крылова, известного художника из Твери», в порядке воспомина­ний рассказывалось о следующем любопытном эпизоде:

«Я зашел однажды к Ивану Андреевичу и обошел все комнаты. В них не было ни одной живой души. Плач ребенка привел меня на кухню. Я полагал найти в ней кого-либо из немногочисленных слуг его, но нашел самого хозяина. Он сидел на простой скамейке. В колыбели перед ним лежал ребенок, неугомонно кричавший. Иван Андреевич с отеческой заботливостью качал его и прибаюкивал. На спрос мой—давно ли он занимается этим ремеслом — Крылов преспокойно ответил: Что ж делать? Негодяи, отец и мать, бросили на мои руки бедного ребенка, а сами ушли бог знает куда! — Иван Андреевич продолжал усердно исполнять обязанности няньки до тех пор, пока не возвратилась мать».

Сопоставив уже известные факты, не трудно было предполо­жить, что «неугомонно кричавший ребенок», которого нежно нянчил Иван Андреевич, была девочка Саша, будущая Савельева, а родители ее вовсе не «ушли бог знает куда», а были весьма недалеко: мать Фенюшка, пребывавшая у Крылова якобы в качестве экономки, тут же, как явствует из заметки, вернулась, а отец просто никуда и не уходил—это был сам И. А. Крылов.

Однако такое предположение необходимо было подтвердить документально. С помощью крылововеда С. М. Бабинцева мне удалось познакомиться с материалами из архива цензора А. В. Никитенко, находящимися в Пушкинском доме Академии наук СССР. Здесь хранятся рукописные, до сих пор не опублико­ванные воспоминания М. А. Корфа, где прямо говорится: «Крылов никогда не был женат, но имел дочь, которую выдал замуж за служившего в этом Штабе (речь идет о Штабе военно-учебных заведений.— Н.С.-С.) чиновника...» Это уже было прямым подтвер­ждением догадки.

Еще более любопытный документ нашелся в Рукописном отделе Государственной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина. Это — подлинник завещания И. А. Крылова, подписанного им за день до своей кончины.

Завещание было мною впервые опубликовано в 1952 году в томе 58 «Литературного наследства». Считаю необходимым приве­сти его полностью и здесь:

«Тысяча восемьсот сорок четвертого года, ноября восьмого дня, я нижеподписавшийся в твердом уме и совершенной памяти, статский советник и кавалер Иван Андреев сын Крылов, не имея никаких родственников, никому не состоя по актам и без актов по сие число должным, и видя всегдашнее полное уважение, предан­ность, искреннее ко мне и всегдашнее усердие и услуги во всем, до меня относящемся, Штаба его императорского высочества главного начальника военно-учебных заведений аудитора — Калистрата Савельева, сим моим духовным завещанием завещаю: в вечную его собственность и владение все благоприобретенное мною име­ние, движимое и недвижимое, состоящее как то: петербургской части 2 квартала под № 487 каменный дом, со всеми при нем строениями и землею, а равно капитал, состоящий в банковых билетах и по каким-либо другим актам и без актов в долгах, все, что окажется; сверх того: находящиеся в квартире моей все вещи, как то: серебро, всякого рода посуда и все без исключения вещи, экипажи, 

лошади, а так же написанные мною в продолжении жизни басни и прочие сочинения, с правом издавать в продолже­нии двадцати пяти лет со дня моей смерти; одним словом все, что состоит в моей собственности и моем владении, я, Иван Крылов, после смерти моей предоставляю в полное распоряжение и вечное владение Калистрата Савельевича Савельева, но при жизни моей, в случаях какого-либо неуважения его ко мне, предоставляю себе право сие мое духовное завещание или изменить, или переменить, или совершенно уничтожить, а после подписи оного духовным моим отцом и свидетелями — прошу хранить оное до смерти моей его превосходительство генерал-майора Якова Ивановича Ростов­цева.

Писал со слов завещателя Белевский купеческий сын Михаил Иванов сын Щукин.

Подпись: Статский Советник и кавалер Иван Андреев сын Крылов.

Что духовное сие завещание писано завещателем Иваном Андреевичем Крыловым в здравом уме, светлой памяти и чув­ствах о том свидетельствую — духовный его отец Морского собора протоиерей Тимофей Никольский.

У сего духовного завещания свидетелем был и руку прило­жил— коллежский советник и кавалер Сергей Сергеев сын Шилов. У сего духовного завещания свидетелем был и руку прило­жил— коллежский асессор и доктор медицины Фердинанд Яковлев сын Галлер. У сего духовного завещания свидетелем был и руку приложил— почетный гражданин опочецкий 2-ой гильдии купец и кавалер Василий Михайлов Калчин»53.

Документ этот не только содержит новые фактические данные для биографии Крылова, но и приоткрывает завесу над трагиче­ской стороной личной жизни великого баснописца.

Родившись в бедной офицерской семье, Иван Андреевич Крылов, и по духу, и по воспитанию своему, принадлежал к простому народу. Нам известно, что брат баснописца, горячо им любимый «Левушка», несмотря на офицерский чин, был удиви­тельно скромен и в быту мало чем отличался от рядового солдата. Интересы его не шли дальше хутора, хозяйства. Он обожал своего великого брата, которого именовал «тятенькой».

Баснописцу, при его связях, совсем не трудно было бы предоста­вить брату место в столице. Но Иван Андреевич понимал, что самому «Левушке» это не было нужно, а фигура его вряд ли будет соответствовать тому положению, которое занимал в столице ставший уже знаменитостью баснописец. Крылов решает оставить своего брата в провинции, трогательно заботясь о его материаль­ном благополучии.

Но свое «положение» (а оно было исключительным: Крылов запросто принимался в высших и даже в придворных кругах) Иван Андреевич создавал вовсе не ради самого «положения». Крылов знал цену своим покровителям и всем своим творчеством доказал, что и жизнь его и его искусство—с первых же шагов предназнача­лись служению народу.

Случайно уцелев еще при разгроме Радищева, он понял, что «плетью обуха не перешибешь» и сказать свое слово народу надо каким-то иным, отличным от радищевского, путем.

Он надевает на себя маску добродушного, беспечного, ленивого чудака-холостяка, от скуки пописывающего какие-то забавные басни, но на самом деле больше всего любящего поросенка с кашей.

Только таким его и приняли высшие и придворные круги, и только такому Крылову прощали его меткие стрелы сатиры. Басни его рассматривались как талантливое чудачество оригинала.

Крылов сам распространял анекдоты о своей лени, о своей беспечности, о своей любви покушать. Это были элементы маски­ровки, которая усыпляла настороженность царского правитель­ства, давала некоторое подобие свободы творчества.

Но не всех И. А. Крылову удалось обмануть. Так, например, князь П. А. Вяземский писал о нем: «Крылов был вовсе не беззаботливый, рассеянный и до ребячества простосердечный Лафонтен, каким слывет он у нас... Но во всем и всегда был он, что называется, себе на уме... Басни и были именно призванием его, как по врожденному дарованию, о котором он сам даже, как будто, не догадывался, так и по трудной житейской школе, через которую он прошел. Здесь и мог он вполне быть себе на уме; здесь мог он говорить, не проговариваясь; мог под личиной зверя, касаться вопросов, обстоятельств, личностей, до которых, может быть, не хватило бы духа прямо доходить» 54.

Весьма вероятно, что, кроме Вяземского, Крылова «раскусили» и другие, но они молчали.

Когда-то, в дни молодости, Иван Андреевич Крылов придумал для себя псевдоним «Нави Волырк». Если прочесть эти слова наоборот, то и получится «Иван Крылов». Таким «человеком наоборот» и прожил свою долгую жизнь баснописец.

Жизнь эта была не легка. Прослывший ленивцем, которому якобы трудно даже поправить криво висящую над его головой картину, Иван Андреевич на самом деле был великим тружени­ком.

Тяжелее всего было построить «наоборот» личную семейную жизнь. Ну на ком Иван Андреевич мог бы жениться? Взять в жены девицу из высшего круга, от которого он зависел,— нельзя. Девица эта была бы ему чужда по духу и мешала бы цели, поставленной перед собой баснописцем.

Жениться же на полюбившейся простой и близкой Фенюш­ке— тоже нельзя, так как ее не покажешь на приемах у Олениных, как не покажешь и братца Левушку.

И семейная жизнь баснописца строится так же «вполоткрыто».
Фенюшка поселяется у Крылова якобы
экономка. Родилась дочка — но она не дочка, а якобы крестница.

Причины, по которым И. А. Крылов не узаконил своего брака, понятны. Но и к жене и к дочери он относился высокоблагородно и честно. Дочь свою он нянчит и баюкает в колыбели, воспитывает ее, выдает замуж, проводит с ней и своими внуками последние годы жизни, а, умирая, оставляет ее семье все свое состояние, честно заработанное литературным трудом, отданным на служе­ние родному народу.

Все, кроме своего имени, отдает Крылов дочери. Имя он отдать не может: брак его «не освящен законом».

В волчье время жил великий баснописец...

Даже и имущество опасно было отдать непосредственно самой дочери, так как она «внебрачная».

И завещание составляется, как мы видим, не на имя дочери, а на имя ее мужа «аудитора штаба военно-учебных заведений» К.С.Савельева, якобы «видя его всегдашнее полное уважение, преданность, искренность и всегдашнее усердие и услуги».

Все это тоже «Нави Волырк», тоже наоборот, «в пол открыто».

Муж дочери К. С. Савельев становится собственником имуще­ства Крылова, потому что его юридическое положение в жизни бесспорно.

И. А. Крылов хорошо знал, как могли бы отнестись высокопо­ставленные «покровители» к его внебрачной дочери. Под ханже­ской маской ревнителей нравственности они, при случае, были бы способны и вовсе отсудить наследство.

Предупреждающая фраза в завещании о том, что в случае «неуважения», могущего быть оказанным наследником К. С. Савельевым к завещателю, завещание аннулируется, ка­сается вовсе не отношения К. С. Савельева к самому Ивану Андреевичу Крылову. Какое неуважение мог проявить к нему К. С. Савельев?

Фразой этой старик-отец, поставленный законами своего време­ни в безвыходное положение, символически еще раз взывал к честности и порядочности юридического получателя наследства.

Становится понятным и то, почему душеприказчиком своим Иван Андреевич назначил отнюдь не близкого ему по убеждениям генерал-майора Я. И. Ростовцева. Этот генерал был начальником того Штаба военно-учебных заведений, «аудитором» в котором служил муж дочери Крылова — К. С. Савельев. Этим самым Крылов-отец как бы обязывал и начальника проследить, чтобы подчиненный ему К. С. Савельев как-нибудь не обидел бы любимое детище завещателя.

Иван Андреевич Крылов за свою долгую жизнь имел великое множество оснований не особенно доверять людям.

К счастью, К. С. Савельев оказался весьма порядочным человеком, заботился о семье и о памяти Ивана Андреевича Крылова.

Что же касается отношений к семье Савельевых ближайших «друзей и высокопоставленных покровителей» покойного Ивана Андреевича, то здесь опасения завещателя были явно не лишены оснований. Многие из этих «друзей и покровителей» относились весьма насмешливо к дочери Крылова и к ее мужу.

Дочь называли между собой «последней неудавшейся басней Крылова», «крыловской притчей», «Миликтрисой Кирбитьевной» и так далее.

Эту печальную истину пришлось узнать из одного, чрезвычайно любопытного письма, которое удалось найти в архиве А. Н. Оленина.

Письмо написано после смерти Крылова его сослуживцем по библиотеке М. Лобановым к дочери «покровителя» баснописца А. Н. Оленина — Варваре Алексеевне Олениной, слывшей бли­жайшим другом Крылова. Таким же другом считал себя и автор письма М. Лобанов.

Вот его письмо:

«Я виноват перед Вами, вы верно поплакали от некоторых моих строк: такая уж моя натура, а еще я нарочно писал железным пером. Не удастся ли мне вас рассмешить, хоть это совсем не мой талант, дай попробую. Потрудитесь перевернуть листок.

Приключение:

Был я у достопочтенной Миликтрисы Кирбитьевны и бил ей челом. Она, с огромным на голове страусовым пером, вероятно собираясь делать визиты, сидела (извините) растопырой на диване. Два кавалера с цыгарками в зубах (то были кантонисты) громко беседовали с нею и звучно хохотали; но голос Миликтрисы Кирбитьевны, как расстроенная литавра, раздавался по всем залам покойного нашего друга. Супруг в безмолвии, раболепно и со страхом возводил иногда очи на эту притчу самого последнего издания, и увы! сто раз увы! мы знаем ее издателя.

Вошедши, я оцепенел, уста мои безмолвствовали. Я отвел раболепного в другую комнату и начал ему говорить о бюстах и о хрустальной кружке; но чуткая на ухо возопила.

Притча: Что, что такое? Бр... бр... бр...

Супруг: Ничего, ничего... После...

Притча: Как ничего? Бюсты, кружки... Бр... бр... бр...

Супруг: Да, их желает иметь В[арвара] А[лексеевна].

Притча: А на что это ей? Бр... бр... бр...

Супруг: Да ведь ты знаешь, как она любила...

Притча (громко): Вот забавно! Отнимать? Бр... бр... бр...

Тогда уж и я дерзнул возвысить робкий мой голос:

— Нет не отнимать; она предлагает вам деньги. Не откажите милостивая государыня, Миликтриса Кирбитьевна! Ведь это при­ятно было иметь покойнику, а вам что в этом?

Притча, вытянув вершка на три губы, пробормотала что-то сквозь зубы, грозно взглянула на супруга и с шумом скрылась от очей наших. Супруг смущенный, оторопелый и аки петух, облитый проливным дождем, старался приосаниться и робко промолвил: Будет исполнено, будет исполнено.

Это случилось за месяц перед сим; кажется Притча выбралась на другую квартиру; следовательно о последствиях сей конферен­ции будет вам сообщено в свое время.

Примечание: Если вы не рассмеялись, с отчаяния никогда ничего не буду вам рассказывать, право не буду.

Постскриптум: Мне нужно взглянуть на переводы басен Ив[ана] Андреевича], изданные в чужих краях Гр. Орловым; вероятно они есть у вас, одолжите меня присылкою их. Разобраны ли наконец бумаги Ал[ексея] Николаевича]? И не нашлось ли еще чего нибудь /о Крылове?» (примерная дата написания 1845—1846 г.)55.

Таково это отнюдь не веселое письмо. Надо ли разъяснять, что «Притча» и «Миликтриса Кирбитьевна» — дочь Ивана Андрееви­ча Крылова, «раболепный супруг» — К. С. Савельев и что речь идет о каких-то бюстах и кружке, по-видимому подаренных Олениной в свое время баснописцу, но теперь, по ее мнению, не достойных находиться в руках его дочери. Оленина не прочь даже выкупить свои подарки.

Любопытно, что Оленина любила делать на всех получаемых ею письмах собственноручные замечания, тут же, над тем словом, или той фразой, которые почему-либо остановили ее внимание.

На этом письме она сделала два таких замечания, весьма характерных. Над фразой Лобанова, в которой он называет Крылова «покойным нашим другом» — Варвара Алексеевна над­писала: «Бедный (Лобанов.— Н. С.-С.) ошибался. Крылов никогда не был ему другом и часто его подтрунивал. Они жили в одном доме, принадлежащем библиотеке».

Другое замечание Олениной сделано над фразой Лобанова, намекающей, что «Притча» — дочь Крылова. Он пишет: «Мы знаем ее издателя». Над этими словами Оленина делает примеча­ние: «Это ошибочно. И. А. Крылов сам мне говорил, что она ему не дочь, а прикидывается».

Немудрой Варваре Алексеевне Олениной было невдомек, что говорил это ей не Иван Крылов, а «Нави Волырк», что Ивана Андреевича и в этом надо было понимать наоборот.

Какую глубокую личную трагедию должен был переживать великий баснописец, если о собственной дочери вынужден был говорить, что она «ею только прикидывается».

Тяжело, невыносимо тяжело было прожить жизнь «Нави Волырком»!

Тяжело, но нужно. Только так и удалось стать Ивану Андрееви­чу Крылову честью, славой и гордостью нашей литературы.