«НИКТО НЕ ОБНИМЕТ НЕОБЪЯТНОГО»

 

Козьма Прутков в своих «Плодах раздумья» говорил: «Три дела, однажды начав, трудно кончить: а) вкушать хорошую пищу, б) беседовать с возвратившимся из похода другом и в) чесать, где чешется»22.

Отбросив прутковскую иронию, книголюбы-собиратели могли бы сюда добавить еще и четвертое дело, которое так же, однажды начав, трудно кончить: это рассказывать об интересных книгах, встреченных ими на своем собирательском пути.

Для понимания этого шутливого сравнения попытаемся снача­ла разобраться в природе потребности такого рассказывания.

Писатель Владимир Лидин напечатал в «Новом мире» рецен­зию о моей работе «Книжная лавка Смирдина». Сам книголюб и собиратель, В. Г. Лидин пишет в рецензии:

«Любовь к книгам бывает двоякая, как это показывают приме­ры собирательства. Для одних собирание книг является коллекци­онерством, ревнивой жадностью собрать все редкое. Эти гарпагоны уносят в свое хранилище собранное и любуются им наедине, не принося ни малейшей пользы людям, в такой сложнейшей и интереснейшей области, как история книги.

Вторая категория собирателей — это люди, глубоко чтущие книгу, знающие ее историю и исполненные желания приохотить к книге возможно большее число людей, заинтересовать их ее судьбой, приучить уважать и любить книгу»23.

Думается, что в последних словах Владимира Лидина заключа­ется важнейший принцип книжного собирательства, осмысленно­го, нового, я бы сказал, советского собирательства.

В самом деле, если отбросить личную и, конечно, очень важную пользу, которую получает сам книжник-коллекционер от общения со своими книгами, помогающими его собственному развитию и образованию, то что же остается на долю окружающих, которых, к тому же, иногда, призывают уважать вашу страсть к книгам?

Конечно, обществу небезынтересно появление каждого нового образованного и начитанного человека: чем их будет больше, тем лучше. Но, неужели, это — все?

Можно, разумеется, добавить, что каждый любитель-коллекционер помогает сохранять редкую, порой исчезающую книгу. Возможно, что библиотека, собранная вами, попадет когда-нибудь в государственные хранилища и таким путем увеличит их богатства.

Это тоже чрезвычайно важно, но отнюдь не настолько, чтобы говорить только об этом. Как бы ни была замечательна и обширна библиотека того или иного собирателя, она не может идти даже и в отдаленное сравнение с тем, что уже хранится в библиотеках имени В. И. Ленина, имени Салтыкова-Щедрина, библиотеке Академии наук и в других многочисленных книгохранилищах.

Если собиратель порой и найдет десяток-другой (даже больше!) книг, отсутствующих в этих библиотеках,— они не могут играть сколько-нибудь решающего значения для тех сказочных богатств, которые в них хранятся.

Следовательно, прав писатель Владимир Лидин, говоря, что одна из важнейших задач книжного собирательства — это «жела­ние приохотить к книге возможно большее число людей, заинтере­совать их ее судьбой, приучить уважать и любить книгу».

Если вам удалось найти какие-либо, действительно интересные и редкие издания, у вас не может не появиться желания показать их и рассказать о них другим. Иначе вы не настоящий книголюб, не настоящий «болельщик» книги.

Показывайте собранные вами сокровища, как бы скромны они не были. Не стесняйтесь, хвастайтесь книгами. Это — единствен­ное нужное и полезное хвастовство. Не ищите какой-то особой и непременно печатной трибуны для рассказов о найденных вами книгах. Вас с великой охотой выслушают на любой читательской конференции, где угодно.

Для этого только узнайте сами о своих книгах все, что можно узнать, начиная с их содержания и кончая всеми подробностями появления их на свет.

Я еще раз почувствовал, что каждый библиофил может быть полезен, когда на одном из заседаний журналистов писатель Лев Никулин рассказывал, что при работе над своим романом «России верные сыны» он пользовался кое-какими материалами из моей библиотеки.

Как же получилась у меня самого вот эта книга «Рассказов о книгах»?

С первых дней моего книжного собирательства я сразу же взял за правило заводить на каждую, казавшуюся мне чем-либо примечательной, книгу — карточку, кстати, довольно большого формата.

На эту карточку я вписывал сразу же название книги и те сведения о ней, которые либо я знал, либо вычитал из каких-нибудь библиографических источников. Весьма часто карточка эта оста­валась долгое время пустой и, кроме наименования книги, ничего не содержала. Это значило, что сначала я ничего об этой книге не знал, не нашел. Когда же узнавал те или иные факты — это сейчас же отражалось на карточке.

Выработалась уже какая-то своя система поисков сведений о книгах, об их авторах, о подробностях появления книги на свет, о цензурных с ней перипетиях и о многом другом. Не забывались и обстоятельства, которые сопровождали нахождение мной той или иной книги, люди, которые ее отдали,— где, когда, почему.

Все это записывалось на карточки, которых скопилось, в конце-концов, довольно значительное количество.

Как-то я попробовал почитать друзьям некоторые из этих записей. Сначала дома, потом на собраниях книголюбов, в редак­циях газет и журналов, наконец, просто зрителям, пришедшим в театр послушать мои эстрадные фельетоны.

В разных аудиториях по-разному, где лучше, где хуже, но, мне показалось, что рассказы слушаются без скуки. Это и навело на мысль приготовить сборник «Рассказов о книгах», включив в него соответственно обработанные сведения с моих карточек.

Сведения эти иногда не новы, но они приведены в таких источниках, которые разыскать не так легко.

Небольшая часть собранных здесь рассказов была напечатана ранее в некоторых журналах и газетах, в частности, в «Известиях», «Литературной газете», «Комсомольской правде», в газете «Лите­ратура и жизнь», в журналах «Огонек», «Смена», «Новый мир», «Литературное наследство», «Культура и жизнь» и других. В большинстве случаев, по газетным и журнальным условиям, рассказы мои были напечатаны в несколько сокращенном виде.

Составляя сборник рассказов, я не связывал себя рамками какой-либо одной эпохи или века. Мне показалось, что рассказ о книге петровского времени чудесно уживается рядом с рассказом о книгах более поздних и даже наших годов.

Сейчас, перелистывая этот сборник, среди множества сомнений я испытываю одно, наиболее мучительное: мне кажется, что я еще не все рассказал. Кажется, что выбрал для рассказов не те книги, что другие были бы интересней.

Среди изданий нашего советского периода тоже много замеча­тельных книг, уже ставших библиографическими редкостями. Я не рассказываю о них потому, что их хорошо помнят еще сами читатели. Я не рассказываю также о книгах ныне здравствующих авторов. Они сами могут сделать это неизмеримо лучше. Всеволод Иванов, например, не так давно напечатал увлекательнейшую историю всех, когда-либо им написанных книг. Кто же мог бы сделать это так же талантливо?        -

По недостатку более точных сведений, я пока не рискнул взяться за рассказ о такой замечательной книге, как первый том первого русского издания «Капитала» Карла Маркса, выпущенно­го в 1872 году издательством Н. П. Полякова24. Однако материалы для такого рассказа сами по себе чрезвычайно интересны. Любо­пытны фигуры переводчиков труда Карла Маркса — Г. А. Лопати­на и Н. Ф. Даниельсона. Заслуживает внимания личность издателя Н. П. Полякова. Тупые царские цензоры не поняли взрывного значения книги Карла Маркса, и она была допущена к обращений как в подлиннике, так и в переводе. Цензор Скуратов, поставив­ший на книге невежественную резолюцию: «Книгу эту немногие прочтут в России, а еще менее поймут ее», запретил приложить к «Капиталу» портрет его автора, объясняя это тем, что «деятель­ность Маркса, известного социалиста и председателя интернаци­онального общества, весьма двусмысленна, между тем дозволение портрета его при сочинении «Капитал» можно было бы принять за выражение уважения к личности автора».

Что «Капитал» в России «прочтут немногие», царская цензура явно не угадала. Книга, напечатанная немалым для своего времени трехтысячным тиражом, была быстро раскуплена, а в газетах и журналах появилось свыше ста пятидесяти статей о «Капитале».

Спохватившаяся цензура распорядилась запретить новое изда­ние книги Маркса и внесла «Капитал» в списки книг, «не дозволенных к обращению в публичных библиотеках и обществен­ных читальнях»2 .

Первое издание «Капитала» на русском языке, выпущенное в 1872 году,— одна из тех библиографических редкостей, которые приобрели характер реликвии.

Любопытно, что напечатанная, но задушенная цензурой еще в типографии, книга сочинений Свифта, так же в издании Н. П. Полякова, по-видимому, тоже переведена Г. А. Лопатиным, переводчиком «Капитала».

Это предположение можно сделать на основании письма Ф. Энгельса к К. Марксу от 23-го ноября 1873 года. Сообщая Марксу о 2 и 5 главах «Капитала», переведенных Лопатиным, он тут же добавляет: «Теперь он переводит английские вещи для Полякова». Других переводов с английского в издании Полякова не появля­лось, очевидно речь идет о Свифте26.

В книге, кроме известных произведений великого сатирика: «Сказка бочки», «Путешествие Гулливера», помещен ряд мелких сочинений Свифта, до сих пор еще не переизданных на русском языке27.

О степени редкости этой книги можно судить по докладу старейшего ленинградского книжника Ф. Г. Шилова, который считал, что ее уцелел всего только один экземпляр28.

Ко мне книга попала из библиотеки проф. В. Саводника.

Большой интерес так же представляет имеющееся у меня редчайшее издание, озаглавленное «Ежемесячное сочинение Пи­фагор, содержащее в себе изображение славной жизни и деяний сего великого гения древности, с ясным топографо-историческим описанием всех современных ему народов, их обыкновений, богослужения, таинств и достопамятностей и с картинным пред­ставлением всех важнейших происшествий древних времен» (Москва, 1804). Это — первая попытка напечатания у нас в России труда Пьера Сильвена Марешаля, одного из ближайших соратни­ков деятеля французской революции Гракха Бабефа, организатора знаменитого «Заговора равных».

Под видом описания путешествия Пифагора в книге изложены запретные положения учения Бабефа—ненависть к тиранам и тирании, проповедь общности имуществ, отрицание частной соб­ственности.

В фигуре Пифагора легко угадывается портрет самого Гракха Бабефа.

Я не рассказал любопытнейшей истории этой книги потому, что это сделал гораздо лучше меня проф. Ю. Г. Оксман, долго и внимательно изучавший находящийся у меня экземпляр. В своей статье «Из истории агитационно-пропагандистской литературы 20-х годов XIX века» (в сборнике «Очерки из истории движения декабристов», М., 1954) он написал об этой книге весьма подробно.

Мне попалась в руки и другая редчайшая книга XVIII века, требующая самого пристального внимания.

Книга эта называется «Пригожая повариха, или Похождения развратной женщины». Автор ее Михаил Чулков — издатель сати­рических журналов, соперничавших с новиковскими «Трутнем» и «Живописцем», один из первых русских этнографов, собирателей песен и сказок. О Михаиле Чулкове (и Василии Левшине) написал подробное исследование Виктор Шкловский29.

«Пригожая повариха» (издана в 1770 году, в Спб.) — это русский роман, написанный в жанре т. н. «плутовских романов». Роман остался незаконченным, и есть основания полагать, что в образе купеческой жены, любящей сочинительствовать (одна из героинь романа),— подразумевалась сама «матушка-государыня» Екатери­на II. И книга эта, и автор ее Михаил Чулков также заслуживают подробного рассказа.

Великий полководец А. В. Суворов говаривал, что «Пригожая повариха» — его любимая книга. Этим он вовсе не пытался ознакомить окружающих с его собственным литературным вкусом, а намекал на свое согласие с автором романа, нарисовавшего «матушку-государыню» в самом неприглядном виде.

Весьма часто этого своеобразного «подтекста» в высказываниях и поведении великих людей не замечали, или не хотели замечать их позднейшие биографы.

Так, среди многочисленных анекдотов об И. А. Крылове, существуют воспоминания о нем библиографа И. П. Быстрова, лично знавшего великого баснописца. И. П. Быстрое рассказывает, например, что «Иван Андреевич любил читать романы в старин­ных переплетах и, чем роман глупее, тем он больше нравился нашему поэту»30.

Среди этих «глупейших романов» П. И. Быстрое назвал на первом месте «Сказки духов», напечатанные в шести частях «иждивением типографической компании» Н. И. Новикова в Москве, в 1785 году81.

Случайно это редчайшее издание попало ко мне на полку, и даже при беглом ознакомлении с ним, легко убеждаешься, что «Сказки духов»— одно из самых смелых и вольнодумных сочине­ний того времени.

Повествование ведется от лица некоего Горама, написавшего это сочинение якобы на персидском языке. Указывается, что с персидского «Сказки духов» переведены на английский Карлом Мореллом. Русский переводчик не указан вовсе. Весьма возможно, что все эти сведения выдуманы от начала до конца и служат лишь маскировкой для подлинного автора книги.