«ПОТОМСТВО ЗА МЕНЯ ОТОМСТИТ!»

 

Радищев был выслан в Илимск в конце 1790 года. Путь шел через Москву. От Москвы до Илимска считалось 6788 верст. Весть о смерти Екатерины II дошла до Илимска в декабре 1796 года.

Вступивший на престол Павел I, стремившийся дезавуировать все мероприятия своей матери, «помиловал» Радищева, разрешив ему пребывание в селе Немцово Калужской губернии. Пребывание было безвыездное и под неусыпным надзором полиции — то есть та же ссылка. «Милость» Павла I оказалась весьма относи­тельной.

Окончательное освобождение пришло лишь 15 марта 1801 года, когда на престол воссел следующий самодержец — Александр I. Освобождение было подано как «высочайшая милость», хотя в 1800 году закончился срок наказания, определенный Радищеву Екате­риной П.

Радищев приехал в Петербург больной, измученный, но непри­миримый. Он был определен на службу в Комиссию по составле­нию законов, где попытался отстаивать свои революционные взгляды. Председатель Комиссии гр. Завадовский весьма недвус­мысленно напомнил ему о Сибири.

Затравленный, нервно-раздраженный Радищев ответил на эту угрозу самоубийством. 11 сентября 1802 года его не стало.

Царские попы с церковного амвона прокляли его имя, как имя самоубийцы.

Незадолго до смерти Радищев написал свои последние слова: «Потомство за меня отомстит!» 39.

И потомство жестоко и по заслугам отомстило палачам Радище­ва. Буря Великой Октябрьской социалистической революции не только навсегда смела с трона последнего российского самодержца, но и подняла проклятое попами имя Александра Радищева на недосягаемую высоту.

Сейчас даже смешно читать глупейшие разглагольствования махрового реакционера М. Н. Лонгинова, который в 1868 году в «Русском архиве» пробовал изрекать такие «истины»: «Собственно-литературный талант Радищева ничтожен. Язык его решительно варварский, чудовищный и для его эпохи. Читать его «Путеше­ствие» могут только литературные археологи и люди, одаренные особым любопытством»40.

Невдомек было М. Н. Лонгинову, что когда с народом говорят о его нуждах, о вольности, о презрении к рабству и поработите­лям — нет такого языка в мире, который не был бы близок и понятен народу!

Впрочем, цену таланта Радищева сам Лонгинов и ему подоб­ные знали прекрасно. Недаром более ста лет они боялись его имени, как огня. Буржуазное литературоведение сознательно записывало Радищева в число людей, которые якобы «известны гораздо более своим несчастьем, нежели литературными трудами». Еще бы! Ведь по словам Лонгинова, Радищев боролся с «некоторы­ми недостатками тогдашних порядков», но в числе этих «некото­рых недостатков» было рабство, самодержавие и весь класс поработителей, к которому принадлежал и сам Лонгинов.

Признавать литературный талант Радищева никак не входило в его интересы.

Однако Радищев — «рабства враг» не только «цензуры избе­жал». Талант его победил и ту ложь, которую пыталось нагородить вокруг его имени дореволюционное литературоведение, приписы­вая ему то «подражательство», то «идейное одиночество», то еще что-нибудь похожее. Ничто не помогло!

Владимир Ильич Ленин, говоря о национальной гордости великороссов, поставил имя писателя Александра Радищева на первое место.