Д. Урнов, У полки со знаменитыми книгами

 

Ходил автор с рукописью по издателям — никто не хотел печатать. Наконец, один взялся за дело, и книга сразу стала сенсацией. Раскупала широкая публика, вос­хищались знатоки, книгу эту и сейчас читают. Называется она «Робинзон Крузо».

Молодому журналисту заказаны были подписи к смешным картинкам, однако подписи стали растягиваться в целое повествование. Издатель пошел на риск, вместо картинок с подписями начал печатать роман с картинка­ми. И — получился «Пиквикский клуб».

Третьему, даже не литератору, а фермеру, нужны были деньги. Нет, в долг ему никто ничего не дал, зато друзья помогли этому фермеру издать его стихи. Мы знаем их, стихотворения Роберта Бернса.

Похоже на чудо или случайность. А если бы Роберт Бернс не нуждался? Если бы издатели так и не приняли написанное Дефо или Диккенсом? Знали бы мы тогда «Забыть ли старую любовь», «Робинзона» и мистера Пик­вика?

«Книги имеют свою судьбу», — часто вспоминают это изречение, но ведь у него есть и продолжение. «Книги имеют свою судьбу, — сказано было в древности, — смот­ря по тому, как примет их читатель».

Джон Винтерих, американский журналист, написав­ший очерки о знаменитых книгах, предлагает рассмот­реть внимательнее эту цепь: рукопись — книга — книж­ный прилавок и, как любит он говорить, бессмертие!

Очерки эти написаны довольно давно, еще в конце 1920-х годов, однако сейчас они читаются заново, потому что занимательное книговедение, которому когда-то по­святил себя Джон Винтерих, именно в наши дни приобре­ло особую популярность. Появлялись и раньше «Приклю­чения среди книг», но разница в том, что «книгой» у авторов таких «Приключений» считалось написанное в книге, само произведение. Автор как бы приглашал читателей в библиотеку, брал всем известную книгу и предлагал ее читать вместе с ним. Знаток толковал знако­мый текст, рассказывал историю создания того, что в кни­ге написано. Это была уже раскрытая книга, начиналась она с первой страницы. Но книга начинается раньше.

Как получилось, что вот этот предмет, состоящий из двух картонных крышек и сложенных вместе листов бу­маги, называемый вообще «книгой», а в частности «При­ключениями Робинзона Крузо» или «Записками Пиквик-ского клуба», как он дожил до наших дней и продолжает жить?

Понятно, книга сначала пишется, а потом печатается. Однако, читая эти очерки, мы увидим, как издатель с чи­тателями вносят свой вклад в создание книги прежде, чем она написана. Уже в авторском замысле незримо присут­ствуют и требования издателя и запросы публики. Один из величайших писателей, Сервантес, изобразил себя, ав­тора, перед встречей с читателями. Вот он сидит над за­вершенной рукописью и не знает, выпускать ее в свет или не стоит? По его собственным словам, хотел он разру­шить доверие к тем книгам, которыми зачитывается пу­блика. Иначе говоря, решил поколебать установленные взаимоотношения между автором и читателями. Оказа­лось, когда «Дон-Кихот» вышел, публика только того и ждала, роман Сервантеса сразу приобрел популярность. «Публика привыкла к романам», — скажет сто лет спустя автор «Робинзона Крузо», принимая эстафету от автора «Дон-Кихота» и, в свою очередь, обновляя читательские привычки. Вместо «романа» Дефо предложил читателям «историю подлинной жизни», но, конечно, это был роман, новый роман, учредивший новые взаимоотношения между автором, издателем и читателями.

Для своих очерков Джон Винтерих выбрал в основ­ном книги удачливые, те, что обретали успех почти сразу. И Дефо, и Бернс, и Льюис Кэрролл, о которых он расска­зывает, имели основание сказать вместе с Байроном: «Проснулся и узнал, что знаменит», — на другой день по­сле выхода книги. Успех Диккенса, грандиозный успех, тоже не заставил себя ждать. Стремительно росла слава Бичер-Стоу. Герои Марка Твена еще при жизни автора сделались легендарными. Как видно, эти книги в самом деле подобно искре пробегали от автора к издателю и к читателям. Но Эдгар По и Уолт Уитмен, о которых тоже рассказывает Винтерих, завоевали читателей далеко не сразу. Стало быть, где-то происходил обрыв цепи, чита­тельский энтузиазм направлялся против книги, будущей бесспорной классики. Изучение читательского вкуса и спроса позволяет это сопротивление, как и успех, изме­рить. Цена, тираж, количество изданий — ведь эти дан­ные по-своему говорят о том, насколько понимала писа­теля его эпоха. Книговеды, подобные Винтериху, сделали немало в том, что называют социологией чтения, выяснив, когда, как, кого читали, и почему книги, которые стоят теперь на полке рядом, занимали в свое время положение далеко не одинаковое.

Но как могли читатели признать или не признать Эд­гара По, когда он сам не давал им возможности это сде­лать? «Блеснет, пленит и улетит»: опубликует рассказ, стихотворение, получит премию, и надолго исчезнет. Или же опубликует что-нибудь странное, случайное, просто слабое. Оливер Голдсмит, еще один герой Винтериха, про­дал издателю роман, только начатый, и — тоже пропал. По мнению одних, был занят отделкой слога, по мнению других, вовсе не притрагивался к рукописи. Что было де­лать издателю? Год шел за годом, романа не было. Вин-терих рассказывает, что в конце концов Голдсмит ока­зался в долговой кабале у своей квартирной хозяйки и ему нельзя было даже из дома выйти. А биографы Голд-смита считают, что все это было подстроено издателем ради того, чтобы как-нибудь заставить одаренного, но безалаберного автора закончить книгу.

Но бывало — конечно, бывало! — что читатели в са­мом деле не признавали и не понимали автора, хотя он и делал все от него зависевшее: Уитмен сам себя и разъяс­нял и прямо рекламировал, однако... «Листья травы» Уитмена вышли одновременно с «Песней о Гайавате» Лонгфелло, а какие разные судьбы у этих книг: «Песня о Гайавате» — мгновенное и полное признание, «Листья травы» пылятся на прилавке. Точно так же в один год появились «Хижина дяди Тома» Г. Бичер-Стоу и «Моби Дик» Германа Мелвилла, тот самый «Белый Кит», что считается теперь чуть ли не крупнейшим созданием аме­риканской литературы. Это — теперь, а в свое время, ко­гда, по выражению Винтериха, Гарриет Бичер-Стоу сде­лалась национальной героиней, имя Мелвилла было напе­чатано в некрологе с ошибкой.

Чтобы смыть эти пятна, черневшие на совести амери­канских читателей, историки издательского дела прило­жили немало усилий, восстанавливая картину того вре­мени, и что же выяснилось? У Винтериха сказано: были свои ценители у «Листьев травы», однако ценители — это еще не читатели, вот в чем дело.

Сетуя на современное состояние английской или аме­риканской литературы, говорят: беда — нет Диккенса, пи­сателя, который бы создавал книги для широких кругов и на высоком уровне. Можно себе представить, какого же масштаба работу выполнял Диккенс. Тогда нахлыну­ла первая волна «массового чтения» — и море литератур­ных поделок, кое-как удовлетворявших растущий спрос. Самым читаемым писателем был Макдональд. Кто это? Теперь на такой вопрос ответят с трудом даже специали­сты. А в ту пору не один Макдональд, но целый разряд писателей, приспособившихся ко вкусам массового потре­бителя, считали, что именно они и есть настоящие писа­тели при новых условиях. Их самим своим творчеством опровергал Диккенс. Не уступая «самому Макдональду» ни в производительности, ни в популярности, держался он в то же время на недоступной для литературных по­денщиков высоте.

С другой стороны, рядом с Диккенсом стоят теперь выдающиеся его современники. Но вот Винтерих, исто­рик книжного дела, судит со своей позиции, и у него по­лучается иная картина, и, скажем, «Ярмарку тщеславия» рядом с «Пиквикским клубом» поставить нельзя с точки зрения читательского спроса и тиражей. Ближайший из серьезных «соперников» Диккенса уступал ему по тира­жам в несколько раз, а другие, вполне достойные, — и того больше: тиражи Диккенса — это цифры с четырьмя и даже пятью нулями. Такова «сила Диккенса»... А «сила Дефо»! Винтерих напоминает: никакая критика, никакие «разоблачения» не могли разрушить обаяния «Робинзо­на». Говорит он в другой связи и о том, что первое, про­славившее книгу издание оказывается часто самым не­удачным: ошибки, пропуски, опечатки, цензурные изъя­тия — трудно представить себе, как в таком виде книга могла сразу стать классикой. Читатели ничего этого будто и не замечали, да и без «будто», не замечали и все, пото­му что книга жила, как все-таки живет, в отличие от ку­клы, пусть и покалеченный, человек.

Допустим, Голдсмит медлил с окончанием своего «Векфильдского священника», потому что отделывал кни­гу, но — как? Он во всяком случае не устранил в ней мно­жества несуразностей. Заканчивая роман, он, кажется, забыл, как книга начинается. Что это, обычная беспеч­ность Голдсмита? Нет, судя по всему, это — позиция. «Книга, при бесчисленных погрешностях, может быть за­нимательна и скучна до крайности, хотя бы не содержала в себе ничего нелепого», — так писал Голдсмит, выпуская, наконец, свой роман. Кажется, он шел по стопам Дефо, ибо некоторые ошибки и несуразности в «Робинзоне», по­хоже, тоже допущены не без умысла. Винтерих прав, об­ращая ни них особенное внимание. Современные исследо­ватели думают, что Дефо всего лишь «ошибался», услов­но, в кавычках, ради того, чтобы проверить несокруши­мость им созданной «достоверности». А сам он в свою очередь следовал Сервантесу, который, делая мелкие ошибки, так и говорил: «Это не важно, главное, чтобы рассказ ни на шаг не отдалялся от истины». В таком смысле «истина» (Дефо говорил: «правдивая ложь») — сила творчества, создающая «вторую действительность». И вот, взявшись за такую книгу, одни простодушно верят, будто все «правда», другие понимают, что с ними ведется умелая литературная игра, но каждый «обманываться рад», потому что автор, принявшись за дело, выполнил свою роль от начала и до конца.

Удачные книжные судьбы, описанные Винтерихом, подтверждают своего рода правило: книга, которая так сразу и на века становится общедоступным чтением, мно­гое меняет в читательских привычках, но остается по-ста­рому одно: книгу такую читают, прежде всего просто читают.

Конечно, «вечную» книгу читают по-своему и разные люди, и разные эпохи. «Хижину дяди Тома» едва ли ко­гда-нибудь вновь будут читать так, как прочли ее в свое время — прочли и начали Гражданскую войну. «Хижина дяди Тома» со временем, так сказать, впала в детство. А с «Алисой в Стране Чудес» случилось обратное, маленькая Алиса повзрослела, да как! Из этой книги, именуемой по традиции «детской», вычитали в нашем веке теорию отно­сительности, кибернетику, психоанализ и сюрреализм.

В критике имеется даже целая школа, которая исхо­дит из того, что книгу создает собственно читатель: книги нет, пока ее не прочтут, а когда читают, вычитывают, что хотят или что могут вычитать. Но ведь о человеке на ост­рове было по меньшей мере три рассказа до «Робинзона» и около пятидесяти «новых Робинзонов» появилось после книги Дефо, а все-таки испытание временем выдержала одна эта книга. Как только вышел «Пиквикский клуб», он был тут же переделан ловким щелкопером, и эта пере­делка имела успех не менее массовый, чем книга Диккен­са, однако время не подписало этот приговор — мы знаем единственный «Пиквикский клуб». Значит, существует книга, та самая, что живет века, и все ее читают. Одни читают, находя ее занимательной, другие видят в ней нравственный урок и даже особую философию, но как бы там ни было, это — чтение, для всех и каждого в меру сил, насколько глубоко сумеешь зачерпнуть.

«Мир под переплетом» — мера истинно удавшейся книги. Читатель открывает книгу, словно окно в другую жизнь. Совсем не обязательно, чтобы созданный «мир» был правдоподобен. Книжная «жизнь» может быть вовсе не похожа на жизнь действительную. Читатель поверит в условность, только бы то была живая условность, вполне завершенная в своем особенном устройстве. Механика чудес и «чепухи» у Льюиса Кэрролла сделалась вполне понятна только теперь, даже когда писал об этом Винте-рих, это еще не прояснилось. Но ведь и тогда, и сто лет тому назад поняли то, что нужно понять читателям: чу­десная книга! Никому ведь и в голову не приходило, что «Приключения Алисы» в известном смысле содержат все, уже напечатанное тем же автором, но под другим име­нем и под такими названиями, которые, как выражается Винтерих, способны внушить разве что страх и ненависть неискушенному читателю: «Замечания к Эвклиду», «Про­граммы по алгебраической логике», «Формулы простой тригонометрии». Нет, «Приключения Алисы» читали и сейчас многие читают, получая удовольствие и не задумы­ваясь над тем, что тут таятся кибернетика с теорией от­носительности, как вообще говоря, людям, которые едят, важен вкус, а не знание пропорций соли и перца.

Очерки Винтериха охватывают примерно два века, за время которых произошло по меньшей мере два сущест­венных перелома в книгопечатании и чтении: после «Ро­бинзона», т. е. в начале восемнадцатого столетия, и в пору «Пиквикского клуба» — в середине прошлого века. Нам теперь трудно представить, насколько мало было в свое время читателей у тех классических произведений, которые известны ныне каждому грамотному человеку. Шекспир был драматургом общедоступного театра, одна­ко прижизненные издания его пьес попадали в руки из­бранному и очень узкому кругу лиц. Чтения как занятия для широкой массы тогда не существовало. В Англии и Америке дело осложнялось еще и тем, что пуритане, обла­давшие по обе стороны Атлантики большим влиянием, преследовали всякую забаву, в том числе и книги, если только это было не священное писание или какое-нибудь «дело», наука или нравоучение. До «Робинзона» широкая публика читала в Англии фактически две книги — би­блию и «Путь паломника», неоднократно упоминаемый Винтерихом. Но «Путь паломника», как видно и по за­главию, — та же проповедь, только изложенная более или менее занимательно. А «Приключения Робинзона», хотя они и появились под видом «подлинных записок», это ху­дожественная литература, ставшая общедоступной кни­гой. Но по-современному много и к тому же совершенно разных по интересам и уровню читателей стало лишь во времена Диккенса.

Однако при всем том, что вносилось нового во взаи­моотношения автора и публики, книги с читателями, гра­ница оставалась все-таки на прежнем месте: автор созда­вал мир под переплетом, читатель, открывая книгу, вхо­дил в этот мир. Иногда автор приглашал читателей заглянуть в этот мир вроде бы раньше, чем он будет впол­не завершен. Но это — прием, такая же условность, как и уверения в том, будто перед нами «подлинные записки» или что «написанное не предназначалось для посторон­них глаз». Автор делал вид, будто он это не писал, а толь­ко напечатал, и точно так же одна видимость откровен­ности создавалась, когда автор «посвящал» читателя в творческие секреты. Как бы посвящал! Он, кажется, пи­сал прямо на глазах у читателей, а на самом деле это было так написано, все уже было написано, читателю оставалось читать. Совсем другое получалось именно в тех «трудных случаях», когда читатель обнаруживал под переплетом не созданный «мир», а лишь мучительное уси­лие «мир» построить, когда вместо чтения читателю пред­лагали разделить, без кавычек, муки творчества. Чита­телю, естественно, становилось трудно, и он вправе был отложить книгу в сторону, если, обладая массой разных достоинств, книга все же не читалась.

Однако по очеркам Винтериха видно: чем ближе к современности, тем больше и шире делается читательский круг, тем все сложнее становится содержание понятий «книга» и «чтение». Сотрудничая как рецензент в журна­лах литературно-критических и книговедческих, Винтерих на многих примерах имел случай убедиться, что книж­ный поток расходится по разным руслам, которые ведут сторону подчас совсем в сторону от естественного назначения книги — быть читаемой1.

1 Разницу между «потреблением» и «чтением» книги, свое­образное «отчуждение» книги от своего назначения с помощью развернутой статистики подтверждают современные социологи, например Р. Эскарпи в своей «Революции в мире книг» (М.: Кни­га, 1972).

В этом заключается и смысл его очерков: книжные «приключения» показывают, какие книги переживают какую судьбу — поблескивают кореш­ком на полке у коллекционера, циркулируют как своеоб­разная единица обращения в критических дискуссиях, или же читательские пальцы треплют их так, будто они вышли только вчера. В каждом случае своя судьба, отве­чающая природе данной книги. Что можно читать, то чи­тается, а что поддается специализированному критиче­скому разбору (как бы специально подготовлено для кри­тики), то соответственно критикуется, имеющее цену коллекционерскую — коллекционируется. «Не лежат ли где-нибудь на чердаке те бесценные экземпляры, все еще перевязанные бечевочкой!» — вспоминает Винтерих не­коего богача-энтузиаста, который, чтобы не ударить ли­цом в грязь перед соседями, скупил больше всех книг из первого издания «Стихотворений» Бернса. Важно разли­чать, какую цену книга может иметь для коллекционера и для читателя.

Когда книгу «не поняли», «не оценили» или же ока­залась она, подобно «Листьям травы», «пищей для не­многих», а потом, в веках, встала рядом на одну полку с теми книгами, которые «все читают» и «каждый зна­ет», — что с книгой происходит? Винтерих приводит, ска­жем, мнение выдающегося американского писателя Го-торна, который сомневался, что книги его станут читать, широко читать. Время, казалось бы, опровергло эти опа­сения. Но следует присмотреться к тому, кто эти книги читает и как. Ведь в принципе судьба этих книг не измени­лась. Они остались «пищей для немногих», только «не­многих» стало больше, чем прежде. Время, всемогущий критик, не отменило прежний приговор, вынесенный этим книгам читающей публикой, но изменилась со временем сама публика, она сделалась более обширной и разнород­ной по сравнению с эпохой Диккенса и тем более Дефо. Сложилась и разрослась, среди других групп, и специали­зированная читательская среда, готовая на усилие, кото­рое некогда отказывался совершать просто читатель. Рас­пространилось не чтение собственно, а заправское раз-гадыванье книги. У такого разгадывания свои преиму­щества и права по сравнению с чтением, только не сле­дует смешивать два эти ремесла, равно как несправедли­во требовать от читателя, хотя бы и вдумчивого, чтобы читал он в книге то, что не удалось самому автору.

«Листья травы» и «Моби Дик» — чтение, бесспорная классика, книги выдающиеся. Время раскрыло их значи­тельно большему кругу людей, чем тот, что обратил на них внимание когда-то. Но даже время бессильно вписать в эти книги то, чего в них не содержалось изначально, на что не хватило сил у создателей этих книг. У Мелвилла гармоничный творческий порыв заменен головной, логи­чески поставленной задачей. Напрягаясь до последнего предела, писатель воздвигнул конструкцию, монументаль­ную, но все же конструкцию, а не жизнь живую создал, какая бьется под переплетом хотя бы «Хижины дяди Тома», притом, что замысел, глубина «Моби Дика» несо­измеримы с наивной, поистине «детской» чувствительно­стью Бичер-Стоу. Уитмен — поэт более самобытный, чем Лонгфелло, но читатель, просто читатель, читает не «за­мысел» и не «самобытность», читает он книгу. Историки литературы сколько угодно могут объяснять теперь, что вступительная глава к «Алой букве» Готорна, так назы­ваемая «Таможня», в известном смысле важнее самой книги: в этом вступлении истоки новейшей американской прозы. Однако в свое время, когда Готорн пользовался популярностью у нас, в России, перевод «Алой буквы» вы­шел без этой, по-своему замечательной, главы. Препят­ствий никаких тут не было, кроме одного, естественного читательского восприятия: читатели бы через эту «Та­можню», что называется, не прошли. И было бы истори­ческой и литературно-критической несправедливостью упрекать их, будто они чего-то не поняли, нет, это сам ав­тор не исполнил своего замысла. В книге остается на века и что создано автором, и что не удалось ему. Так и ос­тается, в этой, если позволено будет сказать, пропорции. Иногда, под воздействием вкусов какой-либо читатель­ской среды, возымевшей влияние, пропорция вроде бы меняется, второстепенное выходит на первый план, не­удача оправдывается, и великая книга может быть потес­нена произведениями второго ряда, но это — временно. Винтерих вспоминает, например, о соперничестве Дик­кенса и Теккерея. Сколько было попыток, еще при жизни Теккерея, уравнять его с Диккенсом и даже поставить вы­ше создателя «Пиквикского клуба». Говорили, что Теккерей писатель более серьезный, более тонкий и уж, конеч­но, более критичный, чем Диккенс. Но «серьезность» и «тонкость» — это ведь не собственно творческие достоин­ства. Творчество — всесторонний дар. И сам же Теккерей, когда при нем заходила речь о Диккенсе, говорил одно — гений.

Временная переоценка не способна отменить пригово­ра вечности. А вечность, если расшифровать это понятие исторически, складывается на основе опыта целого наро­да, выдвинувшего создателя великой книги. Поэтому проходит мода, и над потоком текущей литературы остаются все те же ориентиры, все те же книги, которые привыкли видеть мы у себя на полке: все тот же «Робинзон» и «Пиквикский клуб», все тот же Марк Твен.

Винтерих написал свои очерки для широкой читатель­ской аудитории, для любителей книги, библиофилов, а специалистов-книговедов отсылает он к другим, более фундаментальным изданиям. Он почти не затрагивает су­щества знаменитых книг, бегло и по случайным приметам судит о той или иной эпохе, однако это не его задача. Кро­ме того, говорит в самом деле об очень известных книгах, о которых вообще много знают. Его очерки можно было бы назвать «Очерками о старых знакомых», потому что в самом деле редкий любитель чтения не держал в руках тех книг, о которых идет здесь речь. Книги эти у многих есть, наверное, на полке, но вот история их появления на свет известна далеко не каждому читателю.

Д.   Урнов