Оливер Голдсмит и «Векфильдский священник»

 

I 

Если в одном доме живут кошка и собака, они обыч­но проявляют друг к другу настороженное безразличие. Ради мира в доме и хозяйского расположения они стара­ются избегать открытых столкновений. Только иногда, неожиданно встретясь, они обмениваются предостерегаю­щим ворчанием. Но как тонка оболочка видимой терпи­мости, и какая смертельная ненависть клокочет под ней!

Проводя параллели между животными и людьми, мы часто бываем несправедливы к тем или к другим. Нашим сравнением мы, возможно, проявили непочтение к памяти Джеймса Босуэлла, эсквайра, известного биографа 1, и не­коей миссис Трейл Пиоцци.

1 Имя Босуэлл имеет у англичан значение нарицательное, в смысле — образцовый биограф, так же, как историка называют Тацитом, сатирика — Ювеналом, а верного секретаря — Эккер-маном. По отношению к своему другу, выдающемуся критику Сэмюэлю Джонсону, Босуэлл и сыграл сначала ту же роль, что Эккерман в отношении к Гете, записывая беседы великого человека и события его жизни. Затем Босуэлл составил жизне­описание Джонсона, имевшее по выходе в свет большой успех и сделавшееся классикой биографического жанра.


Во всяком случае, верно то, что между ними существовала скрытая неприязнь, причи­ной которой было ревнивое благоговение, которое оба пи­тали к доктору Сэмюэлю Джонсону, знаменитому учено­му и писателю. Первый был верным последователем и летописцем жизни великого человека, вторая — его иск­ренним другом. А доктор Джонсон имел самое прямое отношение к изданию «Векфильдского священника». Бо­лее того, рассказ Джонсона об этом событии — единственное сохранившееся свидетельство, но и оно дошло до нас в передаче его друзей. Вот почему так досадно, что Босуэлл и Пиоцци в своих воспоминаниях и неточны, и про­тиворечат друг другу.

Приведем сначала версию Босуэлла:

«Миссис Пиоцци и сэр Джон Хокинс странным обра­зом искажают историю злоключений Голдсмита и друже­ского вмешательства Джонсона, в результате которого был издан знаменитый роман. Я же приведу ее точно, со слов самого Джонсона:

„Однажды утром я (Джонсон) получил от бедного Голдсмита записку, извещающую меня о том, что он в больших затруднениях и не имеет возможности посетить меня, а поэтому просит прийти к нему как можно скорее. Я послал ему гинею 1 и обещал сразу же быть.

1 Немногим больше одного фунта стерлингов.

Что я и сделал, как только оделся. Оказалось, что его хозяйка наложила на него домашний арест, поскольку он не пла­тил ей давно за квартиру. Голдсмит был вне себя. Я уви­дел, что он уже разменял мою гинею, и перед ним стояла откупоренная бутылка мадеры и рюмка. Я заткнул бутыл­ку пробкой и, призвав Голдсмита к спокойствию, начал обсуждать с ним выход из положения. Тут он сказал, что у него готов роман, и показал мне рукопись. С первого же взгляда я оценил достоинства этого произведения и, сказав хозяйке, что скоро вернусь, отправился к книго­торговцу, которому и продал рукопись за шестьдесят фунтов. Я принес деньги Голдсмиту, а тот заплатил хо­зяйке, при этом сделав ей выговор за неучтивое об­ращение".

От себя Босуэлл прибавляет:

«Уместно было бы также привести рассказ миссис Пиоцци о тех же событиях в качестве примера крайней небрежности, с какой она рассказывает свои анекдоты о докторе Джонсоне.

„Не помню точно, в каком году, но не раньше 1765 или 1766 года, доктора вызвали из нашего дома после обеда, и, вернувшись часа через три, он сказал, что был у одного разгневанного писателя, от которого хозяйка требует платы за квартиру, а полиция сторожит его с улицы. Накачиваясь мадерой, чтобы утопить заботы в вине, писатель жаловался, что от расстройства не может за­кончить роман, который якобы принесет ему целое со­стояние, и не может даже выйти из дому, чтобы продать его. Мистер Джонсон отнял у него бутылку и, пойдя к кни­готорговцу, предложил ему роман, за который тут же по­лучил деньги. Писатель же, как только деньги были ему вручены, позвал хозяйку и пригласил ее выпить пуншу и весело провести время"».

Босуэлл не приводит рассказ сэра Хокинса, самый краткий, но отнюдь не самый сдержанный.

«Его (Голдсмита) стихи полны тонких нравственных переживаний и говорят о высоком благородстве ума, од­нако сам автор не стыдился бедности и не боялся ее зол.

Одно время он был так беден, что из-за нападок хозяйки, которой он был должен за квартиру, и полиции, карау­лившей его на улице, он не мог ни оставаться дома, ни пойти продать своего «Векфильдского священника». В та­ком плачевном состоянии он послал за Джонсоном, кото­рый немедленно пошел к книготорговцу и вернулся с деньгами».

У Хокинса немного расхождений с Босуэллом, и само­му Босуэллу они, должно быть, не казались серьезными, поэтому он с большей силой обрушился на госпожу Пиоцци и подробно рассмотрел все неточности ее изложения:

«Был внезапно вызван из нашего дома после обе­да!» — по Босуэллу, события эти произошли до завтрака. Но неточность в фактах Босуэлл еще мог бы простить, ес­ли бы госпожа Пиоцци не пыталась так явно сделать свой дом центром событий.

«Вернувшись часа через три!» — Босуэлла, конечно, возмутила настойчиво внушаемая мысль, будто жизнь Джонсона вращалась вокруг дома Пиоцци. Ведь Джон­сон увиделся с Пиоцци впервые только через два года по­сле случая с Голдсмитом! Впрочем, эти неточности Босуэлл мог бы и простить госпоже Пиоцци, так как они, возможно,  неумышленны:   ее  просто  подвела память.

«Накачивался мадерой... » Босуэлл не мог отказать себе в удовольствии заметить, что его противница не зна­ет, как пьют мадеру. К счастью для Голдсмита, Пиоцци, очевидно, не знала, что мадера была куплена на деньги Джонсона.

«От расстройства не может закончить роман!» — тут ворчанье Босуэлла становится громче. Вряд ли для Джон­сона, Голдсмита и хозяйки в тот момент имело значение, закончен роман или нет! Босуэлл явно начинает приди­раться к словам. Впрочем, если бы он не был так придир­чив к словам, из него не вышел бы такой хороший биог­раф. Что же касается иронического «от расстройства», то оно вполне правдоподобно рисует состояние Голдсмита, если только предположить, что рукопись не была закон­чена.

«Принесет ему целое состояние», — следует еще одна придирка со стороны Босуэлла. Конечно же, для Голдсмита в тот момент шестьдесят фунтов были целым состоя­нием, а разгневанной хозяйке эта сумма, наверно, каза­лась еще более значительной.

«Тут же получил деньги», — что ж, рассказ самого Джонсона не исключает, что он объяснил книготорговцу положение Голдсмита и попросил дать аванс.

«Позвал хозяйку и пригласил ее выпить пуншу и весело провести время», — это утверждение больше всего возмутило Босуэлла, что вполне понятно: рассказ самого Босуэлла, правда, не исключает такого конца, но все же это явный домысел, вызванный желанием во что бы то ни стало сострить, даже в ущерб репутации писателя.

Жаль, что Босуэлл не дожил до издания «Мемуаров» Ричарда Камберленда. Он мог бы вволю покуражиться и над этой нелепейшей из всех версий:

«Я слышал от доктора Джонсона веселый рассказ о том, как он спас Голдсмита из дурацкого положения, про­дав «Векфильдского священника» книготорговцу Додсли всего за десять фунтов. Голдсмит задолжал несколько фунтов своей хозяйке и не мог придумать способа распла­титься, между тем ему угрожало нелепое предложение хозяйки, прелести которой были далеко не соблазнитель­ны, жениться на ней. Хозяйка становилась все настойчи­вей. В этот критический момент Джонсон и застал его размышляющим над печальным выбором. Он показал Джонсону своего «Векфильдского священника», но, ка­жется, не имел ни намерений, ни даже надежды выручить за него какую-нибудь сумму. Джонсон же увидел в ру­кописи нечто, что его обнадежило, и немедленно понес ее к Додсли, который тут же заплатил уже упомянутую сум­му, а позже заключил сделку на продажу издания. Джон­сон рассказывал, что он скрыл от Голдсмита настоящую цену и выдавал ему деньги постепенно по гинее. Он за­платил хозяйке, избавив друга от ее объятий».

Мемуары Камберленда многократно переиздава­лись — впрочем, приключения барона Мюнхгаузена тоже. Все же Камберленд несколько достовернее Мюнхгаузена, хотя и ненамного. Справедливости ради, надо сказать, что его небылицы, как и приключения барона, всегда крайне занимательны.

У Голдсмита рано появился биограф — Джеймс Прайор, опубликовавший свое непревзойденное по фун­даментальности исследование в 1837 году. Он рассмат­ривает все четыре версии, и его слова можно принять как окончательное суждение:

«Ничто не показывает так ясно ту небрежность, с ка­кой рассказываются подобные анекдоты, как эти разные изложения одних и тех же событий. Рассказ Босуэлла прост и правдоподобен, он записан со слов самого Джон­сона после обстоятельных расспросов и поэтому может считаться наиболее точным. Госпожа Пиоцци грешит не­брежностью, стремится привлечь внимание читателя к обеденному столу, судя же по некоторым данным, Джон­сон был вызван к пленнику утром. Хокинс, говоря, будто Голдсмит хотел напиться, окрашивает события на свой весьма странный и мрачный вкус... Рассказ Камберленда просто вымысел. Мы знаем, что полученная за роман сум­ма была шестьдесят фунтов, и купил рукопись не Додсли, а Ньюбери.

История с женитьбой вдвойне неправдоподобна: во-первых, хозяйка, по рассказам, была преклонного возраста, во-вторых, арест предмета страсти — вряд ли лучший способ добиться взаимности».

II

Действительно, с Оливером Голдсмитом все могло случиться и очень многое случалось. Отобрав из расска­зов Босуэлла, Пиоцци, Хокинса и Камберленда общее, мы можем представить себе историю «Векфильдского свя­щенника». Кстати, Босуэлл и Хокинс оказались одного мнения о Голдсмите, которое Хокинс выразил так: «Он никогда не мог рассказать истории, не испортив ее». Бо­лее проницательный Джонсон смотрел глубже и выска­зался на тот же счет так: «Если только он не писал, то не было человека глупее его, но с пером в руке он был мудрее всех».

Латинская эпитафия, которую Джонсон написал для Голдсмита, трогательна и благородна, но в ней непра­вильно была указана дата его рождения. Голдсмит ро­дился не 29 ноября 1729 года, а 10 ноября 1728 года — разница, имевшая некоторое значение, по крайней мере для госпожи Голдсмит, которая, кроме Оливера, произве­ла на свет еще восемь детей. Один из братьев и стал его ге­роем, тем знаменитым священником, который «слыл богатым всего на сорок фунтов в год». Это самое знаме­нитое жалование в литературе, и, наверно, если бы чело­вечество могло узнать, как это получалось у священника, оно обрадовалось бы больше, чем если бы получило бес­спорное доказательство того, что «Опыты» Бэкона на­писал Шекспир.

В 1745 году Оливер Голдсмит поступил в Тринити-колледж в Дублине казеннокоштным студентом. Таких студентов учили и кормили бесплатно, а в общежитии они жили за ничтожную плату, но зато с лихвой оплачивали эти льготы сознанием своего жалкого положения и вы­полнением многочисленных обязанностей по хозяйству. Голдсмит получил степень бакалавра и собирался стать адвокатом, но вместо этого поехал в Голландию, в Лейден, и год изучал там медицину, потом почти без гроша в кар­мане пешком путешествовал по Европе и, наконец, в 1756 году поселился в Лондоне, где и умер. С Джонсоном он познакомился спустя пять лет после того, как приехал в Лондон, и вот при каких обстоятельствах. Он пригласил к себе большую компанию, в основном писателей, в их числе был Джонсон и его друг, епископ Перси, собиратель баллад о Робин Гуде. Епископ заметил, что Джонсон был одет с несвойственной ему изысканностью: «На нем был новый костюм и новый напудренный парик, и все это было так не похоже на него, что я не мог сдержать любопыт­ства и спросил о причине такого строгого соблюдения внешних приличий». «Как же, сэр, — отвечал Джонсон с такой готовностью, будто ждал этого вопроса, — я слы­шал, что Голдсмит, большой неряха, оправдывая свое пре­небрежение к чистоте и приличию, ссылается на меня. Вот я и хочу сегодня опровергнуть его мнение».

Был ли Голдсмит так потрясен этой первой встречей, неизвестно, во всяком случае позднее он стал чаще гре­шить франтовством, чем неряшливостью.

III

К сожалению, не вся история «Векфильдского свя­щенника» известна. В основном можно только сказать: книгу написал Голдсмит, и авторства никто никогда у него не оспаривал.

Титульный лист первого издания выглядел так: «Векфильдский священник. Повествование, предположитель­но написанное им самим. Т. I (II). Сейлсбери. Издано Б. Коллинзом для Ф. Ньюбери с Патерностер Роу 1, в Лон­доне. 1766».

1 Там же, где находилась контора Тэйлора, издателя «Ро­бинзона Крузо».

Титульных листов, представляющих нераз­решимые библиографические загадки, много, но это один из самых загадочных. Например, кто такой Коллинз? И почему Сейлсбери? Такой город, конечно, есть. Он зна­ком всякому, кто читал Диккенса и Харди, и каждому туристу, для которого Англия представляет калейдоско­пическую вереницу соборов. Однако неизвестно, чтоб там было что-нибудь напечатано, кроме «Векфильдского свя­щенника». Поэтому есть подозрение, что указанное на книге место издания — обман. Еще одно предположение, которое также ничем не опровергается и потому вполне вероятно, состоит в том, что и таинственный Б. Кол­линз — тоже обман, что никакого Коллинза не было.

Если и то и другое — вымысел, то это книгоиздательская фальшивка, а что за ней стоит, мы вряд ли когда-нибудь узнаем. Возможно, ничего особенного, ведь никто из участников этого романа не предвидел будущей его славы.

Вскоре появилось и первое лондонское издание — 27 марта 1766 года. Еще два издания вышли в том же году, четвертое в 1770, пятое в 1773, шестое в 1777 году. Но только в 1779 году книга вышла под именем Оливера Голдсмита. «Векфильдский священник», очевидно, поль­зовался не такой уж бешеной популярностью. Впрочем, даже если бы он стал сенсацией века, вряд ли он попра­вил бы финансы Голдсмита. Он умер, как и его земляк, ирландец Оскар Уайльд, в бедности.

IV

«Векфильдского священника» рано начали перево­дить. Первое французское издание появилось уже в 1767 году. Но самый знаменитый французский перевод был сделан в 1831 году молодым сотрудником Боуденско-го колледжа и будущим известным поэтом Генри Лонг­фелло. Это был второй американский «Священник» на французском языке. Первый вышел двумя годами раньше в Новом Орлеане. Первое же издание на английском язы­ке вышло в Америке еще в 1772 году.

На протяжении полутора веков «Векфильдский свя­щенник» был любимцем иллюстраторов. Первое иллю­стрированное издание вышло в Лондоне в 1780 году. Оно состояло из двух томов, в каждом из которых было по од­ной гравюре. В 1792 году появилось самое знаменитое и лучшее из ранних иллюстрированных изданий с шестью гравюрами Томаса Стотарда. Их недостатком считается «излишняя чувствительность», обычная для Стотарда, а достоинством — превосходная композиция. Время жаж­дало чувствительности, того же требовал «Священник», и Стотард сумел удовлетворить эти требования с блестя­щим мастерством. Самое ценное иллюстрированное изда­ние вышло в 1817 году с двадцатью четырьмя гравюрами Томаса Роулендсона. Здесь, по мнению знатоков, «свя­щенник и его семья выглядят грубее, чем мы видели до­селе», но это издание, возможно, «представляет дух вре­мени вернее, чем большинство иллюстрированных изда­ний». Из более поздних заслуженной популярностью пользуется издание 1890 года с рисунками Хью Томаса.

Первые нью-йоркские издания 1803 и 1807 годов тоже иллюстрированы, что довольно необычно для Америки того времени. Иллюстратором был Александр Андерсон, автор первой гравюры по дереву в Америке. Андерсон с двенадцати лет делал гравюры на меди и, когда не мог купить металл, раскатывал монеты, а ведь тогда еще не было трамваев, с помощью которых это так легко делается.

V

Из многочисленных сочинений Голдсмита — а нужда все время заставляла его браться за самую тяжелую и скучную литературную поденщину — сохранилось только три или четыре экземпляра с дарственными надписями. Может быть, он считал, что книги надо продавать, а не дарить, если хочешь быть сыт. Он явно был не в состоя­нии купить для себя много экземпляров даже по самой низкой издательской цене. Поэтому автографы Голдсмита очень редки, и даже из существующих некоторые вы­зывают сомнения. К таким относится экземпляр первого издания «Священника» с надписью «От автора» на ти­тульном листе первого тома. Возможно, надпись подде­лана или же получатель сделал ее сам, желая не обма­нуть, а просто указать, откуда у него эта книга. Так как почерк похож на руку Голдсмита, скорее верно первое предположение.

Этот самый экземпляр входил в знаменитую библио­теку Джерома Керна и был продан в 1929 году за 6600 долларов, что в четыре раза больше тогдашней цены за ненадписанного «Священника». Если надпись на книге подлинна, то цена очень низка; а купил ее опытный книготорговец и серьезный исследователь Голдсмита, убежденный в подлинности надписи.

Возможно, знаток не ошибся, потому что видно — надпись написана, а не скопирована, как было бы естест­венно ожидать в случае подделки. Кроме того, желающие нажиться на подделке почерков могли бы посвятить свои таланты более «прибыльным» авторам, например, Шекс­пиру, как это с успехом делал некто Сэмюэл Айэрленд1.

1 Он выпустил «Виды верхнего Эйвона», т. е. родных мест Шекспира. Издание появилось в 1795 году, когда уже шла борьба вокруг «шекспировского вопроса». Дом Шекспира и другие ре­ликвии  были  изображены  в  книге   Айэрленда  недостоверно.

Впрочем, и Голдсмит теперь вполне стоит того, чтобы быть подделанным. Надписанный экземпляр Керна также переплетен с большей изысканностью, чем остальные, а в то время это было обычным для подарочных авторских экземпляров.

VI

Последние каталоги содержат от тридцати пяти до сорока пяти изданий «Священника», вышедших в XVIII веке. Во главе списка стоит, конечно, оригинальное сейлсберийское издание. Разумеется, оно редко, но далеко не так, например, как шесть томов «Тома Джонса» Филдинга.

«Векфильдский священник» представляет собой сложнейшую библиографическую проблему. Много уси­лий было уже потрачено на ее решение, и еще много лет пройдет, прежде чем все загадки будут отгаданы. Ясно только, что история книги окажется такой же запутанной, как и финансовые дела Голдсмита.