ТАИНСТВЕННЫЙ «ТЕАТРАЛЬНЫЙ АЛЬБОМ»

«Театральный альбом» 1842-1843 годов — неуловимая мечта каждого собирателя книг «по театру» — прежде всего, действительно замечательное, и не только для своего времени, издание1.

Большие тетради, размером в лист (ин-фолио), судя по предисловию, должны были быть изданными в количестве шести, и в каждой из них «в превосходной обертке, с отпечатанными золотом надписью и очерками прелестной группы фигур», должно было находиться: «А) Два портрета, с отдельными к ним биографическими очерками.— Б) Один лист со сценами и особенное при нем описание.— В) Нот от 10 до 15 страниц, с цветными орнаментными бордюрами. Независимо от сего, к некоторым тетрадям приложены: Г) Рисунки декораций и Д) Новые неизданные романсы и танцы композиторов, любимых публикой»2.

  

Эти тетради намечено было выпускать с литографиями черны­ми и раскрашенными от руки, по цене три и пять рублей за тетрадь.

Имена художников, писавших для альбома портреты артистов и сцены из спектаклей, говорили сами за себя. Это были Василий Тимм, Александр Гау, Карл Шрейнцер, Е. Житнев. Должны были участвовать Карл Брюллов и П. Васин. Рисовал на камне Г. Шмидт, литографировал К. Поль.

Из литераторов участвовали Н. Некрасов (под псевдонимом Н. Перепельский), Федор Кони, В. Строев, Р. Зотов и Александр Башуцкий.

 Последний, не называя имени издателя альбома (почему-то это держалось в секрете), нисколько не преувеличивал, говоря в предисловии, что «кто хоть немного знает, что значит у нас предпринять художественное, подобного рода издание, при требо­вании от него возможного совершенства, а не принимая безразлич­но и беспонятно все, что вам думает дать рисовальщик, печатник и др. Кто понимает, скольких это требует беспокойств, досад, хлопот, чистых утрат, какого стоит времени и каких ужасных издержек, тот должен истинно подивиться и решимости издателя, и любви его к искусству, и терпению, с которыми он, через все препятствия вел свое дело три года. Одни оригинальные портреты, написанные нарочно акварелью, составляют коллекцию, в полном смысле драгоценную».ные спектакли «Озеро волшебниц», «Морской разбойник», «Тень», драма «Велизарий» — как бы оживают перед глазами.

 

 

Эти портреты и в напечатанном виде, особенно раскрашенные от руки, остались настоящими произведениями искусства. Портре­ты популярных артистов того времени — Луизы Мейер, Ольги Шлейфохт, К.В.Гриневой, Н.В.Самойловой, Карла Лашука, Е.Я.Андрияновой, Т.П.Смирновой, Луи Маурера и других, — ве­ликолепно исполнены и художниками и печатниками.

По несколько сцен на каждом листе (т. н. «крокады«) очарова­тельно сделал замечательнейший мастер Василий Тимм. Балет

 

 

К каждой тетради приложены и листы нот, окруженные художественным орнаментом. Музыка Доницетти, Адама, Обера и Келлера, Мауера переложена для фортепиано К. Лядовым, К. Мейером и другими.

В целом, «Театральный альбом» 1842-43 года — выдающееся произведение печатного станка, повторяю, не только для своего времени. Среди русских иллюстрированных изданий сороковых годов прошлого столетия ему по праву должно принадлежать первое место.

В. Г. Белинский в своем обзоре «Русская литература в 1842 году» отметил: «Театральный альбом» истинно великолепное издание, имеет свое значение и идет своим путем. Доселе вышло его два выпуска»3.

  

Казалось бы все сулило «Театральному альбому» успех, широ­кое распространение, которое могло бы обеспечить ему и сегодня место, может быть, редкого, но, во всяком случае, доступного документа по истории русского театра.

Этого, к сожалению, не произошло.

«Театральный альбом» 1842-43 года не только прекратил свое существование на четвертой тетради и на нескольких, выпущен­ных уже после, отдельных листах из заготовленных следующих, но и то, что вышло — исчезло с книжного рынка.

«Театральный альбом» превратился в величайшую редкость, никем не виданную, хотя бы в приблизительно полном виде.

Дореволюционные книголюбы и библиографы окутали «Теат­ральный альбом» легендами и вымыслами, доходившими вплоть до того, что единственный, обращавшийся среди библиофилов более или менее полный его экземпляр якобы ускорял смерть каждого его владельца. Называлась целая цепь фамилий дорево­люционных собирателей — Александрова, Синицина, еще кого-то и, наконец, знаменитого П. А. Ефремова, скончавшегося, действи­тельно, вскоре после приобретения этого «смертоносного» альбома.

Никто не учитывал, что и почтенному Петру Александровичу Ефремову, и всем предшествовавшим обладателям этого издания было по паспорту столько лет, что уже никакие «Театральные альбомы» не могли ни помочь им, ни повредить.

Всю чудовищную глупость этой, с позволения сказать, «леген­ды» я понимал великолепно, но когда в 1934-1935 годах, именно этот, так называемый «ефремовский» экземпляр «Театрального альбома«, «плыл» мне, что называется, в руки, милейший мой старый друг, ленинградский книжник-антиквар Андрей Сергеевич Молчанов, много и бескорыстно помогавший моему собиратель­ству, без особого труда уговорил меня воздержаться от покупки.

— Не связывайтесь с этой чумой,— говорил он; — мы с вами соберем экземпляр не хуже «ефремовского»...

Слово свое он сдержал, несмотря на то, что это было далеко не легкой задачей. «Ефремовский» экземпляр «Театрального альбо­ма», хотя и был тоже сборным, но отличался прекрасной сохранно­стью и исключительной полнотой.

Полнота его была даже чрезмерна. По присущей П.А. Ефре­мову собирательской манере, он, пользуясь услугами очень хоро­шего переплетчика, пополнял принадлежащие ему экземпляры книг всякого рода портретами, рисунками, газетными вырезка­ми и многими другими вещами, по теме хотя и имеющими отношение к данной книге, но отнюдь для нее не предназначенны­ми. Получались, благодаря этому, весьма ценные и, иногда, очень интересные пухлые тома, никак не похожие на те, которые были выпущены в свет издателями.

Так было и с принадлежавшим ему «Театральным альбомом». Рядом с портретами артистов, литографированными специально для этого издания, появились портреты из известного «Листка Тимма». К тиммовским же «крокадам», изображающим сцены из балетов и спектаклей, прибавились литографии сцен из этих же спектаклей, сделанные для журнала «Пантеон» и т. д.

Учтя все это, старый книжный «волк» Молчанов пригласил меня «приступить к делу».

Потребовалось, прежде всего установить, что же именно было в «Театральном альбоме»? Наиболее полное его библиографическое описание сделано Н. Обольяниновым в «Русском библиофиле», на основе, как он пишет, «самого полного и лучшего из известных экземпляров, подносного экземпляра из библиотеки императрицы Александры Федоровны, находящегося теперь в библиотеке Румянцевского музея в Москве»4.

Работа Н. Обольянинова подтвердила, что в свет вышло всего 4 тетради «Театрального альбома», вместо объявленных шести, причем, третья-четвертая тетрадь была сдвоенной. Описание портретов, крокад, нот и текстов, находящихся в этих четырех тетрадях, Обольяниновым сделано правильно.

Другой дореволюционный библиограф — В. В. Верещагин, трижды до этого писавший о «Театральном альбоме», весьма туманно говорил все время об одном и том же, далеко не полном экземпляре, принадлежавшем, по-видимому, ему лично5.

Н. Обольянинов, описавший полный экземпляр «Театрального альбома», лишь вскользь упомянул о существовании еще кое-каких портретов, крокад и нот, не относящихся к выпущенным четырем тетрадям. Эти портреты, ноты и крокады были, как я говорил выше, пущены в розничную продажу издателем уже вне «Теат­рального альбома». Среди них — ноты к балету «Гитана», крокады В. Тимма к операм «Роберт» и «Фенелла», портреты артистов В.Асенковой, Н.С.Аполлонской, М.И.Ширяевой, А.М.Степано­вой, И. Н. Никитина и других. Разумеется, именно эти листы стали наиболее редкими.

Все это сумел достать для меня неутомимейший А. С. Молча­нов, потративший со мной несколько лет на «сколачивание» нового полного экземпляра «Театрального альбома».

В основу был положен неполный экземпляр этого издания, принадлежавший издателю «Русского библиофила» Н. В. Соловь­еву, к нему добавлен также неполный экземпляр, приобретенный у Л. И. Жевержеева (крупнейшего ленинградского собирателя книг «по театру»), и далее — от кого лист, от кого два.

Смело можно сказать, что после нашей совместной работы по комплектованию альбома вряд ли у кого из любителей-собирателей осталось что-либо значительное, относящееся к этому изданию. Работой этой заинтересовались многие и, зачастую, совершенно бескорыстно, приходили на помощь. Советские книголюбы этим выгодно отличаются от своих дореволюционных предшественни­ков.

Получился у нас, действительно, «неслыханный по полноте» экземпляр «Театрального альбома», со всеми обложками, нотами, текстами, крокадами и портретами (и те и другие — все в двойной сюите—черные и крашеные), как принадлежавшими к основным четырем тетрадям, так и выпущенными после отдельно.

В дополнение к этому, А. С. Молчанов умудрился где-то раскопать и оригинал В. Тимма — писанный маслом портрет артистки Н. В. Самойловой в роли Кетли из пьесы «Влюбленный рекрут». Очаровательная картинка, воспроизведенная в «Теат­ральном альбоме», является одной из лучших работ этого художни­ка.

Оставалось узнать: кто же издатель «Театрального альбома», чем объясняется его некая «таинственность» и каковы причины исключительной редкости альбома.

Собственно говоря, изданием, «покрытым той непроницаемой тайной, которая возможна только у нас при удивительной скудости наших библиографических сведений», назвал «Театральный аль­бом» искусствовед В.А.Верещагин.

«Кто был издателем «Театрального альбома»,— вторил ему Н. Обольянинов в «Русском библиофиле»,— не так легко решить. По крайней мере, у меня нет никаких данных, чтобы приписать издание кому-либо».

И далее он же продолжал: «заявление Верещагина, что изда­тель альбома был А. Башуцкий,— едва ли справедливо, хотя предисловие и подписано этим писателем».

Как раз в этом Н. Обольянинов был абсолютно прав. Однако, перечисляя фамилии старых библиографов — Геннади, Губерти, Черткова, Остроглазова и Березина-Ширяева,— из которых якобы «никто не упоминает ни одним словом про «Театральный альбом» 1842-43 г.», Н. Обольянинов явно ошибался.

Кто-кто, но Григорий Геннади, в своей весьма популярной книжке «Русские книжные редкости«, не только не пропустил «Театрального альбома», но и прямо указал его фактического издателя. Геннади писал: «Я не мог до сих пор отыскать полный экземпляр, выходившего тетрадями в лист «Театрального альбо­ма», изданного А. Черноглазовым, Спб., 1842, с литографирован­ными портретами артистов петербургских театров и нотами. Экземпляры Публичной библиотеки и Московского университета не полны, а в продаже они не попадались»6.

Как видите, фамилия издателя интересующего нас альбома вовсе не оказалась «окутанной непроницаемой тайной».

Остается только подивиться отсутствию любопытства во многом другом весьма дотошных исследователей — В.Верещагина и Н. Обольянинова.

Наконец, если даже предположить, что книга Г. Геннади просто случайно не попалась им на глаза, то в весьма известном каталоге библиографических изданий Н. Бокачева, книги, которой ни Верещагин, ни Обольянинов не видеть просто даже и не могли, под № 736 значится: «Геннади Г. Н. Описание осмотренных им экземпляров, изданного в Спб. А. Черноглазовым «Театрального альбома» в большой лист, с литографированными портретами артистов петербургских театров»7.

Неправда ли, хорошо звучит в свете этого обольяниновское заявление, что у него «нет никаких данных, чтобы приписать издание кому-либо»?

Этот «кто-либо», которому А. Башуцкий в своем предисловии, почему-то не называя его фамилии, желает: «Да ниспошлет ему Аполлон всевозможнейший успех!»,— А. Черноглазое, точнее Александр Григорьевич Черноглазой, кстати сказать, брат изве­стного сенатора В. Г. Черноглазова.

Что он был фактическим издателем «Театрального альбома», финансировавшим все это предприятие,— вне всякого сомнения.

Но, также вне всякого сомнения и то, что душою, изобретателем и вдохновителем этого замечательного издания — был не А. Г. Чер­ноглазое.

Имя А. Черноглазова как издателя встречалось и на других книгах. В 1854 году, например, вышло «Горе от ума» А. Грибоедова (Спб., тип Штаба Воен. Учеб. Зав.), на котором стоит гриф: «Издание А. Черноглазова». В годы Севастопольской кампании он издавал популярные «ура-патриотические» брошюры. Все эти издания, однако, не рисуют его способным выдумать и поднять такое грандиозное даже и для сегодняшнего дня мероприятие, как «Театральный альбом».

Вдохновителем этого издания был, конечно, Александр Башуц­кий, автор программного предисловия к «Театральному альбому».

Писатель Александр Башуцкий — интереснейшая фигура сво­его времени. И. И. Панаев в своих «Воспоминаниях» пишет о нем:

«Говорил Башуцкий с большим искусством. Когда Башуцкий развивал свои проекты разных коммерческих предприятий (а они рождались у него чуть не ежедневно), его слушатели, пораженные его красноречием, готовы были отдать на эти предприятия последний грош. Так убедителен и заманчив казался оратор. Это фантазер, облекавший свои фантазии в щегольские фразы, которыми он сначала только любуется, не веря им, но которыми потом сам увлекается до такой степени, что принимает их серьезно».

И далее И. И. Панаев указывает: «Он затевал все в роскошных широких размерах, рассчитывал на десятки и сотни тысяч, но его литературные и другие затеи никогда почти не удавались и не приносили ему ничего, кроме убытка» 8.

Последнее не совсем верно. Сам Александр Башуцкий убытка не терпел, поскольку, кроме красноречия, необычайной силы убеждения, размаха и фантазии, никаких ценностей у него никогда не было.

Убытки терпели другие и, в данном конкретном случае, издатель «Театрального альбома» А. Черноглазое, очередная жертва необузданной фантазии Александра Башуцкого. Затеян­ное в невиданных масштабах художественное издание ничего ему не принесло, кроме убытка и разорения. Для возвращения громад­ных денежных средств, потраченных на художников, литографов, сотрудников, печать и бумагу, надо было иметь такое же громадное количество подписчиков и покупателей, а их не было.

Читатели сороковых годов были равнодушны к роскошным художественным изданиям, в особенности, отечественного произ­водства. В гостиных аристократов и буржуазии пылились на столах модные заграничные «кипсеки», а людям среднего сословия затеи Александра Башуцкого были не по карману. «Театральный альбом» оказался выше вкусов своего времени и прогорел, едва-едва дотянув только до четвертой тетради.

Годом раньше, а именно, в 1841 году в Петербурге же лопнуло и другое крупное мероприятие А. Башуцкого — сборник «Наши, списанные с натуры русскими». На этот раз жертвой его был петербургский издатель — книгопродавец Я. Исаков.

Издание тоже было задумано и начало уже осуществляться широко, роскошно, с размахом. Тетради были украшены модными тогда деревянными гравюрами, резанными Клодтом, Дерикером, Недельгорстом, по рисункам В. Тимма, Т. Шевченко, И. Щедров-ского и других. В. Г. Белинский приветствовал издание словами, что «по части изящно-роскошных изданий мы можем собственны­ми силами и средствами не уступать иногда и самой Европе»9.

Все было напрасно! Не помог даже цензурный скандал с напечатанным в сборнике очерком самого А. Башуцкого «Водо­воз». Цензор А. Никитенко в своем «Дневнике» так отметил это обстоятельство:

«Водовоз» наделал много шуму. Демократическое направление его не подлежит сомнению. В нем, между прочим, сказано, что народ наш терпит притеснения и добродетель его состоит в том, что он не шевелится. Государь очень недоволен» 10.

Однако не «недовольство государя» послужило причиной прек­ращения издания «Наших, списанных с натуры русскими» на 14 выпуске. Причина была самая прозаическая: подобное же издание Курмера в Париже, с которого А. Башуцкий взял пример для своего художественного сборника, собрало свыше двадцати двух тысяч подписчиков, а книгопродавец Я. Исаков для «Наших, списанных с натуры» собрал едва-едва восемьсот! И, конечно, лопнул с треском, проклиная заворожившую его «сирену» — Алек­сандра Башуцкого.

До этого, в 1834 году, А. Башуцкий от своего имени (хотя, вероятно, за ним скрывались какие-нибудь Черноглазовы или Исаковы) начал издавать также с невиданной роскошью «Панора­му Санкт-Петербурга».

Сто шестьдесят пять тысяч рублей золотом, неслыханная цифра для того времени, была затрачена только на одно гравирование за границей видов и планов Петербурга.

Разумеется, и это издание прогорело на половине обещанного, не собрав необходимого количества подписчиков. На чью-то голову свалились бешеные убытки.

После А. Башуцкий затевал и другие издания, подобного же характера, но они все кончались, примерно, таким же образом.

Однако, несмотря на незаконченность всех этих изданий, душой и вдохновителем которых был А. Башуцкий, история русской иллюстрированной книги обязана ему великолепными образцами подлинной художественности, вкуса и богатства содержания. И не вина, а беда Башуцкого, что он не сумел преодолеть равнодушия читателей своего времени. 

«Театральный альбом» 1842-43 г. — лучшее подтверждение издательских заслуг Александра Башуцкого.

Любопытна дальнейшая судьба этого человека. Авантюрная жилка, несомненно бившаяся в его сердце, толкнула А. Башуцкого в какую-то темную историю с бриллиантами, пожертвованными с благотворительной целью11. Позднее он поступил послушником в монастырь, писал образа, сочинял мракобеснейшие статьи для пресловутой «Домашней беседы» обскуранта Аскоченского. Потом бросил все это и, вдруг, увлекся гомеопатией. Уходя в монастырь, он сумел уговорить и собственную жену также решиться на этот шаг. Видимо, сила его красноречия и убедительности была, действительно, необыкновенна. Умер он в самом преклонном возрасте. Впрочем, это все уже не имеет отношения к интересу­ющему нас «Театральному альбому».

Осталось сказать только несколько слов о причине его чрезвы­чайной редкости. Это, собственно, уже сделал тот же Г. Геннади в упомянутой выше его книге. Он вынес такое, совершенно точное, по-моему, определение: «К легко истребляемым произведениям (а, следовательно, в дальнейшем редким.— Н. С.-С.) принадлежат издания, выходившие листами и тетрадями».

Это определение полностью относится и к «Театральному альбому». Тетради его выходили несброшюрованными. Портреты артистов рабирались любителями по папкам, вешались на стены для украшения, ноты клались на рояль — они для этого и печата­лись.

От самого альбома у немногочисленных современных владель­цев его (тираж был весьма незначителен) фактически в целом виде ничего не оставалось: это же не книга для чтения. «Театральный альбом», что называется «растаял», и оставшиеся целые и полные экземпляры его (всего шесть-семь, как насчитывают специалисты-книжники)— подлинные диковинки библиотечного царства.